Владимир Захаров

ЭКСПРЕСС ЕГО СУДЬБЫ

Как и из чего рождается песня? Это вопрос философский, на который непросто найти ответ. Одному Б-гу известно, почему одни песни забывают сразу после исполнения, а другие - помнят и поют. Одна из таких песен - "Сиреневый туман". Кто ее написал? Знаменитый поэт-песенник или никому не известный студент?

МЕГ предлагает читателям версию нашего автора Владимира Захарова. Версию, на наш взгляд достаточно убедительную, подтвержденную документально, плод многолетних поисков и исследований.

"Песни пишут разные: слезные, болезные; иногда - прекрасные, чаще - бесполезные…"

Эти несколько строк, написанные давным-давно известным советским поэтом, я вспоминаю каждый раз, когда слышу или читаю категорические мнения о том, что та или иная песня должна считаться "лучшей в ХХ веке". Такие безапелляционные утверждения, по моему мнению, всегда некорректны и большей частью попахивают бескультурьем и отсутствием элементарных знаний об отечественном эстрадном искусстве, как и о любом другом виде искусств, лучше всего говорить шепотом, так как невзначай легко сказать глупость.

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН НАД НАМИ ПРОПЛЫВАЕТ

Что касается лично меня, то одной из самых любимых мною песен стала песня о странном, почти импрессионистическом сиреневом тумане, которую я впервые услышал почти четыре десятилетия назад при весьма необычных обстоятельствах. Представьте себе верховья Енисея, мороз за пятьдесят градусов, предновогоднюю ночь 1966 года и гигантское бетонное основание Красноярской плотины. Пуск первых двух агрегатов намечен был к 50-летию Октябрьской революции, а на стройке дел невпроворот. Все начальство там, на "стройке века", а мы - группа московских журналистов - уже второй день не выходим из уютной и теплой гостиницы "Бирюса". Собирались обычно в моем номере. Начинали с чая, а потом переходили на более горячительные напитки. В нашей компании был геолог из Ленинграда, который обладал прекрасным баритоном и великолепно играл на баяне. Песен он исполнял много, но всем нам по душе пришелся "Сиреневый туман". Он исполнял его особенно вдохновенно.

Так незаметно пролетели первые дни января, и в последний вечер, накануне расставания, я спросил геолога об авторе этой песни: кто и когда ее сочинил? И услышал в ответ, что песня студенческая, а музыка у нее - народная и что впервые он услышал ее двадцатилетним парнем, когда вернулся в Ленинград с фронта после ранения.

С той далекой поры песню о сиреневом тумане мне приходилось слышать в разных концах тогдашнего Союза, больших городах и таежных поселках, в которых приходилось бывать по заданиям различных редакций. Встреч было великое множество и "Сиреневый туман" проплывал над самыми неожиданными местами: над плотиной Вилюйской гидростанции, над вершиной Бештау, над песками заволжской пустыни. Но одной из самых неожиданных оказалась встреча за Полярным кругом в небольшом городишке с красивым названием Оленегорск. Конец июня, снег еще лежит в ложбинах, два часа ночи, и несколько приезжих журналистов загорают в лучах нежаркого и незаходящего солнца. И неожиданно на фоне белесого и бескрайнего пейзажа северной тундры, словно призрак, проплывает "Сиреневый туман" с почти неузнаваемыми словами, прочно слитыми с местным колоритом.

И в этом не было ничего удивительного: песня, давно ставшая народной, народом же и переделывалась, в полном соответствии с местными традициями и вкусами. Таких переложений по стране ходило множество. Однако с самым необычным вариантом мне довелось повстречаться в глубокой сибирской тайге на берегу Ангары, в поселке Кежма, на крутом берегу реки, куда мы приехали к знаменитому в тех краях фермеру со странной фамилией Голод.

Наш гостеприимный хозяин готовит шашлыки "по-ангарски". Помогает ему в этом местный авторитет по имени Арий. После второго стакана он берет в руки гитару и весьма проникновенно исполняет музыкальную балладу на знакомый всем мотив. Стихотворная часть выдержана в лучших традициях песенно-уголовного жанра: тут и воспоминания о родном доме, и мать-старушка, и загубленная молодость и неразделенная любовь… Четверостиший было много, но мне запомнились два последних:

"Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь,

в глазах твоих больших тревога и печаль.

Еще один гудок, и смолкнет шум причала,

и лайнер уплывет в сиреневую даль...

Сиреневый туман над Кежмой проплывает,

а над тайгой горит зеленая звезда,

и Ангара течет, печально понимая,

что с девушкою я простился навсегда…"

СУДЬБА ПОЭТА И ПЕСНИ

Вот так и жила эта "народно-студенческая" песня, попадая безымянной в кинофильмы, исполняемая известными певцами на стадионах и в огромных концертных залах, звучащая по радио. И сколько бы мне ни приходилось ее слушать, в душу постоянно закрадывалось сомнение по поводу ее "народности": уж слишком необычны в ней были символистские сравнения, свидетельствующие о тонком поэтическом восприятии нашего бытия безымянным автором. Кто же он и почему ни разу не заявил о своем авторстве?

И как принято в наше неспокойное и бурное время, ответ на этот риторический вопрос пришел неожиданно в конце третьего года нового тысячелетия. Один знакомый литератор, зная мое трепетное отношение к "Сиреневому туману", дал почитать затрепанный, лишенный не только обложки, но и первой и последних страниц, толстый журнал, издаваемый русской эмиграцией в одной из далеких зарубежных стран. В нем была помещена статья некой Ш. Шалит "Билет до станции "Забудь", где автор тепло вспоминала о хорошо известном в студенческой среде в начале 50-х поэте Михаиле Ландмане. Рассказывая о тех памятных временах, автор очерка описывает историю создания ставшей поистине народной песни, которая впервые была опубликована в самиздатовском сборнике "Пять девчат о любви поют", изданном в 1961 году тиражом всего пять экземпляров.

"Это про нас, - вспоминает Шалит, возвращая читателей к первоистокам песни, - московских студентов, которые в пору неслыханной, кратковременной оттепели встречались, взахлеб читали запрещенных поэтов, влюблялись, расставались, прощались…" И приводит текст полюбившейся всем песни по тому поэтическому сборнику, в котором было опубликовано стихотворения М. Ландмана, написанное им в соавторстве с Михаилом Ярмушем. Вот оно…

ЭКСПРЕСС ВРЕМЕН

Экспресс времен прибыл на первую платформу,

Я взял себе билет до станции "Забудь",

Чудесный мой состав бесплотен и бесформен,

Крушенью не бывать, спокоен дальний путь.

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит зеленая звезда,

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Напомнит стук колес все то, что ты сказала,

Что выцвела любовь, как ситцевый платок,

Что ты устала ждать под сводами вокзала,

Где каждый поцелуй - недопитый глоток.

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит зеленая звезда,

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Через несколько лет Михаил Ландман написал еще одно четверостишье к "Экспрессу времени" - экспрессу своей судьбы, где все так же горела "зеленая звезда", пробиваясь через сиреневый туман и поражая своим тонким поэтическим сравнениям (почти во всех студенческо-народных вариантах звезда была полночной), но эти несколько строк по своему трагическому смыслу не вмещаются в поэтическую лирику "сиреневого тумана". Вот почему я не привожу их здесь, оставляя профессиональным литературоведам маленькую тайну для дальнейшего исследования творчества этого талантливого поэта. Замечу только, что он читал свои стихи Анне Ахматовой, которая высоко оценила его творчество.

А как сам Михаил Ландман относился к необычной популярности своего "сиреневого тумана"? Вот что пишет по этому поводу хорошо знавшая поэта Шуламит Шалит, приводя такой интересный текст, найденный в архиве после его кончины: "Один мой знакомый попрекнул: "Ты же когда-то подавал надежды". Я никому не подавал. Ничего. Я жил и продолжаю жить своей жизнью. Песня, которую мы с Ярмушем написали в юности, искаженная, измененная до неузнаваемости, сохранилась до сего дня - безымянная. И продолжает кого-то трогать, раз ее поют. Время и люди фильтруют все. И эта безвестная слава радует больше, чем радовали возвеличивающие тебя слова в какой-нибудь многотомной энциклопедии. Есть люди, нуждающиеся в ней, не могущие без нее жить. Я смог и прожил. Конечно, и мне хотелось быть любимым, необходимым, но не для того, чтобы на меня глазели и щупали руками. Я отнюдь не осуждаю людей, которым такая поддержка необходима. Нет! Тысячу раз - нет!"

Так сам Михаил Ландман определил свое отношение к славе. На нет, как говорится, и суда нет. Но не вспомнить поэта, экспресс судьбы которого не так давно навсегда ушел от нас в сиреневую даль, просто необходимо. И не только вспомнить, но и вернуть популярной до сих пор песне имена ее авторов!

Не так давно в одной весьма массовой газете была опубликована статья "Роман превратился в романс", где журналистка Ольга Рябинина приписывает авторство стихов и музыки этой популярной песни некоему советскому писателю и композитору Юрию Липатову. Но скорее всего сам Юрий Липатов к этому событию никакого отношения не имел, так как за него всю эту историю придумала не совсем добросовестная журналистка.

Однако еще более неприглядную историю рассказала мне в письме Шуламит Шалит. Оказывается, после долгих судебных тяжб авторство песни присвоила своему мужу вдова одного известного поэта-песенника, отсудив это право у другого претендента. О том, другом человеке мне никаких сведений найти не удалось, а вот о сомнительном авторстве Михаила Матусовского следует сказать особо.

"Знайте же, - пишет Шуламит Шалит в своей статье, - в Москве и на всех наших окраинах, включая Израиль и США, что песня "Сиреневый туман" написана Михаилом Хаймовичем Ландманом в соавторстве с Михаилом Юрьевичем Ярмушем. Я выделяю это, чтобы никакая вдова никакого песнеписца не приписывала ее своему мужу".

А теперь, зная о том, кому судом отдана сомнительная честь поэтического "первородства", хочу сказать несколько слов в защиту двух Михаилов, так как в Москве в новом тысячелетии этого сделать уже некому. Начну с того, что песни, сочиненные на стихи талантливого поэта Михаила Матусовского знает большинство россиян, а некоторые из них, такие, как "Подмосковные вечера", до сих пор любимы всеми. При такой огромной популярности, притом что его поэтические сборники издавались немыслимыми тиражами, вызывает недоумение тот факт, что Матусовский, зная об огромной популярности "Сиреневого тумана", по каким-то неведомым причинам продолжал скрывать свое авторство.

На это, по моему мнению, у Матусовского было три причины: первая - он не был автором этих строк, вторая - как поэт-песенник он не мог начать и закончить стихотворный текст песни припевом, третья - как талантливый человек, он не мог оказаться автором слабого и даже пошловатого текста, который уже много лет печатается во множестве песенных сборников, издаваемых в последние годы в России и за рубежом.

Почему песня стала знаменитой именно в таком, искаженном до неузнаваемости варианте? Ответа на этот вопрос у меня нет, но я хочу, чтобы читатели сами нашли его, сравнив текст песни со стихотворением Ландмана и Ярмуша.

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит полночная звезда,

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь,

В глазах твоих больших тревога и печаль,

Еще один звонок и смолкнет шум вокзала,

И поезд уплывет в сиреневую даль.

Еще один звонок и смолкнет шум вокзала,

Уеду я на год, а может быть, на два.

А может, навсегда ты друга потеряешь,

Еще один звонок - и уезжаю я.

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит полночная звезда,

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.