Юрий Шерлинг

Человек с пятым пунктом не может быть человеком первого сорта

В Московском издательстве "Параллели" выходит мемуарный роман заслуженного деятеля искусств, доктора искусств Юрия Шерлинга - "Одиночество длиною в жизнь". Театралам семидесятых безусловно помнятся его яркие, необычные для того времени спектакли-мюзиклы "Человек из Ламанчи" в театре им. Маяковского и "Тощий приз" в театре им. Моссовета. Но вершиной его творчества стали спектакли в Камерном еврейском музыкальном театре (КЕМТе), нечеловеческими усилиями созданном им в конце 70-х и закланном недругами вкупе с властями в 1985-м. Предлагаем читателям фрагмент из книги Юрия Шерлинга.

...Я должен, обязан сказать, что никогда ни один человек не принимал в моей творческой судьбе столько участия, сколько Юрий Александрович Завадский. Сделать это мог только такой чистый, мужественный человек. Потому что время действительно было очень сложное, а точнее, - смутное. А Юрий Александрович, невзирая на это, хлопотал о моем назначении на вакантную должность директора Московского мюзик-холла. В моем архиве сохранилась копия письма Завадского, поддержанного Сергеем Михалковым, депутатом Верховного Совета СССР, лауреатом всяческих государственных наград и премий, заместителю министра культуры СССР В.Кухарскому.

"Глубоко уважаемый Василий Феодосьевич! Забота о завтрашнем дне нашего искусства заставила меня взяться за перо и обратиться к вам с этим письмом. Два с половиной года назад я пригласил в театр выпускника Высших режиссерских курсов при ГИТИСе Юрия Шерлинга. Я давно слежу за работой этого самобытного, ищущего и, на мой взгляд, одаренного режиссера. Интересными были его опыты в области музыкального спектакля на сценах московских театров - Маяковского, Сатиры, Гоголя, и на эстраде. Я был свидетелем большого и серьезного успеха спектакля, поставленного Ю.Шерлингом в Русском театре в Таллинне.

Дебют молодого режиссера в театре им. Моссовета, по существу, был не только дебютом постановщика, но и дебютом труппы в доселе малоизвестном спорном и чрезвычайно сложном жанре музыкального спектакля. Ю.Шерлинг формально не принадлежит к числу моих учеников, но я считаю, что он по-настоящему воспринял идейно-художественные принципы нашего театра, и дорожит ими.

Он проявил себя прекрасным организатором: за чрезвычайно короткий срок, работая с большой самоотдачей и самоотверженностью, подготовил два равноценных состава исполнителей.

Я отчетливо вижу и несовершенства и просчеты моего ученика - теперь, наверно, я имею право так называть его. Но глубоко убежден, что ТАЛАНТ, тем более такой редкий талант режиссера-постановщика, СЛЕДУЕТ ПОДДЕРЖАТЬ.

Мне кажется, Ю.Шерлинг мог бы работать в качестве режиссера-постановщика музыкальных спектаклей на сцене Московского мюзик-холла. Не скрою от вас, что я связываю с ним наши общие творческие планы. Мне особенно дорога тема нашего замечательного города Москвы, и я рад, что творческие планы Ю.Шерлинга совпадают с моими устремлениями.

Исходя из интересов дела, прошу Вас, глубоко уважаемый Василий Феодосьевич, поддержать мою рекомендацию и использовать Ю.Шерлинга в качестве режиссера-постановщика Московского мюзик-холла.

С уважением, Ю.А. Завадский".

"Я со своей стороны, - поддерживаю просьбу Юрия Александровича, - пишет Сергей Михалков, - присоединяюсь к рекомендации Ю.А.Завадского и полагаю, что Ю.Б.Шерлингу, чьи спектакли я видел, можно смело доверить постановку спектаклей в Московском мюзик-холле".

Однако, незадолго до того дня, когда это письмо легло на стол чиновника с "кухарской" фамилией, я отказался подчиниться его приказу жениться на Нине К.

Юрий Александрович не сдавался, видимо, считал, что я, как режиссер, что-то да значу. И стал добиваться моего назначения на вакантную должность режиссера его театра. Сделать это самостоятельно он не имел права, куда он только ни обращался: в Управление культуры Мосгорисполкома, к заместителю министра, министру культуры СССР. Доказывал, что хотя я ":молодой, безусловно, одаренный художник, столкнулся с черствостью, равнодушием, нежеланием помочь", однако не оставляю ":надежду продолжить работу, трудиться с полной отдачей творческих сил". Даже прибегнул к помощи "ленинской мысли" о том, что истинный талант заслуживает внимания и поддержки. И это очень важно в данном конкретном случае.

За время "борьбы за мое будущее", а длилась она более года, мы сблизились с Завадским. И я горжусь тем, что он одарил меня своей дружбой.

...Потеряв надежду на положительное решение моей творческой судьбы в Министерстве культуры СССР, Завадский обратился к "главному идеологу страны" члену Политбюро ЦК КПСС Михаилу Суслову. Это письмо, "спущенное", как полагается, по инстанции, осело на столе конкретного исполнителя.

Вскоре меня вызвал начальник Управления культуры Мосгорисполкома некий г-н Селезнев.

- Так что вы, собственно, хотите? - спросил он с издевкой, листая лежавшие перед ним на столе бумажки. Одна из них, как я догадался, было письмом Завадского в ЦК. Вторая - "препроводиловка" с неизвестной мне резолюцией на это письмо, пересланное по инстанции "исполнителю".

Едва войдя в кабинет, понял, что дельного разговора с Селезневым не будет. И ответил односложно:

- Театр. Руководить которым буду я.

- Только и всего? - голос чиновника звучал все насмешливее.

- Только и всего, - подтвердил я.

- И где же должен стоять этот ваш театр, уважаемый Юрий Борухович? - Селезнев выпрямился в кресле, всем своим видом давая понять, кто здесь хозяин. Что он вправе говорить и действовать по собственному усмотрению. Никого и ничего не опасаясь.

"Борухович"!? Я не ослышался? : Так вот, оказывается, в чем загвоздка! "Борухович": Перед мысленным взором возникло в мгновенье ненавистное лицо Рихтера, изуродовавшего всю мою жизнь. И я принял бой.

- Мой театр, - я сделал ударение на первом слове, - должен стоять на улице Горького. В крайнем случае, на Арбате.

Издевательски спокойный тон вывел Селезнева из себя:

- А почему не в Тель-Авиве?! Не пора ли вам, Борух Юрьевич, вообще убраться в свой Израиль?! Здесь вам делать нечего!

- Благодарю за совет, - ответил я, как ни в чем не бывало. Неожиданно резко перегнулся через стол. И почти касаясь лица Селезнева, послал негодяя значительно дальше Северного полюса.

Отныне мне вообще было запрещено работать в столице. "Разработки режиссера Ю.Б.Шерлинга не соответствуют социалистическим нормам", - гласило заключение Управления культуры Мосгорисполкома. Сочинялись и другие варианты, но с одинаковым подтекстом: человек "с пятым пунктом" не может быть человеком "первого сорта".

Я был так далек от политических катаклизмов, происходивших в советском обществе, так увлекся творчеством, что когда действительность в ее неприглядном обличии обрушилась на меня, поначалу даже растерялся. Но уже в следующее мгновение все во мне возмутилось: как это меня, московского парня с улицы Горького, гонят из моей страны? Из страны, где мой дом, мой хлеб, моя любимая работа, родные, друзья - моё всё?! Мне говорят: твое дерево не может расти здесь, корни твои не здесь! Мои бабы - здесь, водка - здесь! Говорят: ваше искусство нам не нужно. Вы заговняли все. Все беды от вас. Страна из-за вас не развивается: Нет, бежать не в моем характере. Повернуться лицом к противнику и - наступать! На это проклятое советское государство, попирающее национальную гордость еврейского народа. Государство, последовательно уничтожающее культуру Менделе Мойхер-Сфорима, Исаака Башевис-Зингера, Переца Маркиша, Шимона Галкина и не самого плохого "Островского" - Шолом-Алейхема.

Шел 1975 год - год очередного всплеска государственного антисемитизма. Многие советские евреи, памятуя сталинские репрессии, предпочитали "не высовываться", превращая свою жизнь в домашнее гетто. Другие же, хотя их было меньшинство, наоборот, подняли головы и стали заниматься правозащитной деятельностью. Но в основном она была направлена на борьбу за право выезда из СССР в Израиль или в США. А во мне взыграл дух Бар-Кохбы: взять "в руки меч" и стать на защиту своего народа! Вновь униженного и оскорбленного. Пожалуй, я впервые в полной мере осознал свою сопричастность его судьбе. Понял, что следует найти нечто, способное протаранить сопротивление еврейской культуре.

И я этот таран найду.

А пока что я снова на улице. Казалось бы еще вчера признанный, известный. Меня еще поздравляют с успехом, а театры уже захлопнули передо мной свои двери.

- По Москве ползут упорные слухи: открывается еврейский театр, ему возвращают помещение ГОСЕТа на Малой Бронной, - сообщила мне мама.

Еврейский театр?! Кто руководит им?

В Министерстве культуры и не слышали об этом. Удалось выяснить: в Москонцерте существует Еврейский драматический ансамбль. Еще в начале 60-х его организовал бывший артист ГОСЕТа Владимир Шварцер из артистов этого театра. Ансамбль, руководимый ныне режиссером Иосифом Рыклиным, гастролирует по стране, исполняет отрывки из спектаклей ГОСЕТа, старые еврейские песни и собирает полные залы: евреи все смелее вылезают из своих домашних гетто.

...А я загорелся идеей создать новый еврейский театр и тем самым показать юдофобам фигу. Одновременно реализовать свои творческие режиссерские замыслы и способности организатора. Для этого необходима воспитанная на конкретной идеологии труппа, гражданский темперамент, одним словом, нужен коллектив единомышленников. Создать такую труппу я должен здесь, в своей стране, а не где-то в другой. Даже не на земле Обетованной.

И начал добиваться своей цели.

Понятное дело, создание еврейского театра должно быть санкционировано "свыше". Я стал писать обращения в советские и партийные органы, обивать пороги министерских кабинетов. Люди трезвые твердили, что я сумасшедший, но я не сдавался. Может быть потому, что плохо представлял себе, что такое еврейский театр, как и последствия своей деятельности на "еврейской улице". Я не состоял во фронде. Не диссидент. Не "отказник". Вообще никогда не играл в какие-либо политические игры.

Письмо в ЦК - мое первое "гражданское воззвание".

Не получив на него ответа, написал второе, третье. Настойчиво звонил по телефону. Мои послания пересылали в Совет Министров, оттуда - в Министерство культуры РСФСР. Принять меня министр и его заместители категорически отказывались. Так, незаметно для самого себя, я входил в конфликт с властью. И упирался рогами в стену.

Мои письма об открытии еврейского театра оставались без ответа. Но я с маниакальной настойчивостью писал их и писал.

Работой на эстраде я был сыт по горло. В заработке не нуждался, от многих предложений Москонцерта отказывался. Одна компания, другая: Но ни разу не встретил там евреев с "горки". С отъездом Натана нарушилась связь с этим миром. А евреи "перелицованные" мне были не интересны.

И однажды в своем почтовом ящике обнаружил приглашение к чиновнику из Управления культуры одноименного Российского министерства. Выяснилось, на письменном столе этого господина осели спущенные по инстанции мои письма в ЦК КПСС. Беседа в стандартном режиме с подтекстом: дерево ваше не может расти на нашей земле. Ваше искусство нам не требуется, Все беды от вас: Ваши троцкие:

Тормоза сорвались. Все до "фени". Никого и ничего не боюсь.

- Да кто вы такие?! Какое имеете право гнать меня с родной земли?!

И чиновник вдруг сник. Даже тон его стал примиряющим:

- Вы пишите: у армян - армянский театр, у грузин - грузинский: Но, поймите, у всех у них есть свое место! Россия - не еврейское место.

Я замер, словно очнувшись, произнес вслед за чиновником:

- Место: Свое место:

Он смотрел на меня с опаской. Как на полоумного. А я схватил и крепко потряс его руку:

- Старик, ты гений! - И выскочил из кабинета.

Я действительно был благодарен чиновнику за подсказку: у советских евреев тоже есть свое место - Еврейская автономная область.

Что она собой представляет, - понятия не имел. Знал, где-то у границы с Китаем. В Министерстве культуры выяснил: нет там ни театра, ни филармонии. А меня уже не остановить - ближайшим же самолетом вылетел в Хабаровск. Воздушного сообщения со столицей ЕАО Биробиджаном, тогда еще не было. В полупустом вагоне местного поезда, заплеванного шелухой от семечек, проводница с ярко-красными волосами и золотыми зубами, да два-три пассажира. Край света: Люди, приехавшие неизвестно откуда и зачем:

Часа три тряски в разбитом вагоне - и поезд остановился у Биробиджанского железнодорожного вокзала.

Куда попал?! "Два дома и одна корова!". Грязь, пустые бутылки, битое стекло. Та же шелуха от семечек. Они в жмене каждого встречного. Даже разговаривая, не перестают их лузгать с отработанной годами ловкостью и сплевывать шелуху себе под ноги, где бы ни остановился. Кажется и дорожное покрытие постлано из этой шелухи:

Однако, и в этом захолустье должны быть не только один бандит, одна проститутка, один кинотеатр и памятник В.И.Ленину, но и предусмотренный партийной вертикалью обком КПСС. Мне указали дорогу. Я вышел на главную Биробиджанскую городскую "магистраль" - улицу Шолом-Алейхема. И, хотя она вымощена той же шелухой, на ней стоят несколько пятиэтажных жилых домов, гостиница, клуб, кинотеатр. А вот и оно - здание обкома партии.

"Москва" для провинциала - некая Мекка. Москвич - "человек из центра" - особое понятие, парализующее сознание провинциального чиновника, особенно глубинки. Сценарий поведения "человека из Москвы" продуман и проигран мною до мелочей. Только бы не нарваться на умного и самодостаточного руководителя. Авантюра? "Хлестаковщина"? Похоже на то. Но иного мне не оставалось. Инициатива создания еврейского театра должна проистекать с "еврейского места" - Биробиджана. Точнее - от Биробиджанского обкома партии. Туда я и направил свои стопы.

Небрежно кивнув секретарше, решительно отворил дверь с табличкой "Первый секретарь обкома КПСС ЕАО Шапиро Лев Борисович". Невысокий, коренастый с крупной головой "Первый" удивленно поднял на меня глаза: без доклада? Кто посмел?

- Здравствуйте, Лев Борисович. - Я подошел вплотную к столу, щедро протянул Шапиро руку. Он явно в недоумении. А я уже полностью вошел в задуманную роль. Не дожидаясь приглашения, выдвинул стул, сел в том самом месте, где приставной столик смыкается с хозяйским.

- Я - Шерлинг. Из Москвы.

Кто такой "Шерлинг", Шапиро, разумеется, не знает. Да, это и не имеет значения. В его сознании оседают последние слова: ":из Москвы". И этого вполне достаточно.

- Очень приятно: Из Москвы: Вы: простите:

- Юрий Борисович, - подсказываю.

- Вы уже устроились? - Он готов вызвать секретаршу. Останавливаю его:

- Успеется. Я к вам по делу:

- Слушаю вас, - настораживается Шапиро.

И я бью наотмашь:

- Нам бы хотелось, - следует многозначительная пауза, она должна усугубить значение слова "нам", - нам бы хотелось узнать, как обстоят дела с еврейской культурой в Еврейской АО. И, прежде всего, в ее столице - Биробиджане.

- Да, да, конечно: - Шапиро не может понять, кто я такой и откуда свалился на его голову. Инспектор? Из самой Москвы? Но о прибытии таких людей предупреждают. Таков порядок. Авантюрист? Но я ни о чем не прошу. И тема разговора вполне серьезна - состояние культуры. Думается, именно такой диалог он вел сам с собой. А я продолжаю наступать:

- Скажите на милость, - мои локти уже по-хозяйски опираются на стол "Первого", - семечки - это что, основной строительный материал в Биробиджане?

Шапиро пытается что-то объяснить. Я не даю ему этой возможности:

- А как понять, что на вашей главной городской улице большинство вывесок на магазинах, на кинотеатре, даже на общественном сортире только по-русски? Это в столице еврейской-то автономной области - Биробиджане?! Поймите, вы нарушаете "экибану". Вы гегемоните русским языком, дискредитируете национальную политику партии. Ущемляется еврейское национальное самосознание. А еще Ленин говорил, что наше государство - букет национальностей...

Охлаждаю свой пыл, чтобы не переборщить.

- Отчасти вы правы. Однако надписи на основных учреждениях на двух языках: еврейском и русском, - замечает Шапиро и приглашает меня проехаться по городу. Громко сказано - "городу!". Мы садимся в машину "Первого" и пару раз проезжаем взад-вперед по улице Шолом-Алейхема. По обе ее стороны толпятся сутулые домишки, крайние утопают в лесном массиве, переходящем в тайгу. Здесь в середине 1930-х годов жили советские евреи, рванувшие за свободной от антисемитизма жизнью на своей земле, милостиво выделенной им государством. Завидная у них получилась доля! Тех, кого таежный комар не успел сожрать здесь, он доглодал в сталинских ГУЛАГах по соседству. В конце пятидесятых в Биробиджане были закрыты все учебные заведения, в которых преподавание велось на идише, ликвидированы все еврейские культурные учреждения, из библиотек изъято и сожжено более сорока тысяч книг на идише. А в 1949 году всех собравшихся на праздник Рош ха-Шана евреев репрессировали. Синагога же вскоре непонятным образом сгорела, и община для молитвы собиралась в деревянном бараке.

...Шапиро показал мне гордость Биробиджана: кинотеатр, Дворец Культуры, трикотажную фабрику, где, оказалось, был кружок самодеятельности и даже футбольная команда.

Вообще же у меня складывалось впечатление, что в городе, в основном, живут бывшие зэки, военные с семьями и проститутки. Правда, изредка попадались и евреи - остатки тех, кто уцелел после того, как сталинские репрессии накрыли область. И сейчас евреи в ЕАО, как рассказал Лев Борисович, составляли 13 процентов от всего населения.

У гостиницы Шапиро остановил машину и пригласил меня пообедать вместе с ним в ресторане. Я согласился, но при условии: обед оплачу сам, иначе: "в Москве этого не поймут".

За обедом я пространно рассказывал Льву Борисовичу о современном театре, синкретности, полифонии: Шапиро, ничего не понимая в этом наборе иностранных терминов, удивленно смотрел на меня. И я спросил его, как бы невзначай:

- Но, почему в Биробиджане нет ни одного театра?! Он необходим для воспитания населения в духе политики нашей партии! - Специально говорил казенным, привычным партийному руководителю языком.

- О чем вы, Юрий Борисович?! - развел руками Шапиро. - Какой театр?! Я бы всей душой! Да кто из артистов поедет в эдакую глухомань?!

И я, как бы подобрев после трех рюмок коньяка и фирменного биробиджанского еврейского блюда - тушеного мяса в кисло-сладком соусе -эксефлейш, и, главное, сообразив, что Шапиро, человек спокойный, вдумчивый и скромный, вовсе не тот "партайгеноссе", перед которым надо разыгрывать роль Хлестакова, раскрылся:

- Собственно, в основном, я приехал сюда, чтобы помочь вам.

- Вы?! Но как?

- Я по образованию театральный режиссер, хореограф и балетмейстер.

Ставлю спектакли в ведущих московских театрах. Изложив вкратце свою творческую биографию, заключил с пафосом:

- Каждый еврей обязан помочь своей маленькой Еврейской земле.

- Замечательная идея! - воскликнул Шапиро. Но вдруг умолк, что-то обдумывая: - Боюсь, вопрос вне компетенции нашего обкома. Его надо решать с первым секретарем Хабаровского крайкома партии товарищем Черным.

Переночевав в гостинице, я на следующий же день вернулся в Хабаровск. Заручившись согласием Биробиджанского руководства об открытии в городе еврейского национального театра, спешил в Хабаровский крайком КПСС. С Шапиро мы расстались почти друзьями.

Первый секретарь Хабаровского крайкома КПСС Алексей Клементьевич Черный был настоящим, "едрена мать губернатором". Матюками он успешно управлял огромным краем. Генералы и другие высокие чины в страхе вползали в его кабинет.

К моему удивлению, этот высоковельможный фактический хозяин Хабаровского края, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, принял меня вскоре после того, как ему доложила обо мне секретарша, которой я представился просто "режиссером Шерлингом из Москвы". Разумеется, никакой хлестаковской роли я разыгрывать перед ним и не думал. О том, что Черный далеко не тот человек, для которого подобная роль уместна, понял едва вошел в здание крайкома по царившей там напряженной атмосфере. И на вопрос Черного " Слушаю вас?", обычным деловым языком (без "сугестии", "синкретности", "полифонии") изложил свою идею, поддержанную как бы "снизу" Л.Б.Шапиро, о создании в городе Биробиджане еврейского национального театра.

- Национальную культуру мы противопоставим антисемитизму, - заключил я с чрезвычайной серьезностью.

- Но эта проблема нас не волнует, Юрий Борисович, - впервые прервал Черный. Слушая, он, не скрывая своего любопытства, разглядывал меня.

Я вздрогнул: откуда Черный знает мое имя? Я назвался только фамилией. И тут же высмеял себя: разумеется, Шапиро, едва я вышел из его кабинета, сообщил обо мне своему шефу.

- :В Хабаровском крае, - продолжал между тем Алексей Клементьевич, - проблемы антисемитизма не существует. А театр еврейский в Биробиджане?: Что ж, неплохая идея. Собственно, почему бы и нет?..

- Тогда начнем с небольшого еврейского ансамблика, вроде "трынди-брынди", - воспрял я духом. - Денег особых для этого не надо.

- Но почему "трынди-брынди"? - возразил Черный. - Будем делать настоящий театр. - И переходя на "ты" спросил: - осилишь?

- Осилю! - я не верил своим ушам.

- Вот и лады, - заключил Черный. - Напиши предложения, зашлю их в ЦК КПСС.

Этого-то я и добивался: официального письма партийного босса, вместо предложений "сумасшедшего" режиссера.

Вызвав секретаршу, Черный велел ей проводить меня в кабинет своего помощника, чтобы я мог там составить письмо.

- Часа тебе хватит?

- Вполне! - ответил, хотя от неожиданного счастья все мои мысли разбежались с такой стремительностью, что я не знал, удастся ли мне собрать их воедино.

Я был уже в дверях, когда Черный остановил меня неожиданным вопросом:

- Охоту любишь?

- Люблю: Но.., - растерялся я.

- Ну да, москвич, - махнул рукой Черный. - Ладно. Иди. Посмотрим:

Позже узнал, что Черный был заядлым охотником, но компании ему в этом я так и не составил, и стрелять-то не умел.

Обласканный самим Черным, вернулся в Москву, полный радужных надежд. Сбудутся ли они?.. Да, и когда?..

А пока что я без работы. И кидаюсь к телефону на каждый звонок. Увы: Московские театры не приглашают Шерлинга режиссером. Кому нужна головная боль из-за его безумных новаций? Неприятности с Министерством культуры? Фактически я снова на улице.

...С каждым днем, каждым часом я терял надежду на то, что вопрос об открытии еврейского театра будет решен положительно. Так, в томительном ожидании шли недели, казавшиеся мне бесконечными. Уже поставил было крест на своем биробиджанском вояже и вновь в Москве ринулся в битву за еврейский театр. Стал бомбить письмами ЦК партии и Министерство культуры. Мне не отвечали. И однажды, когда я уже озверел от этого молчания, меня вдруг вызвали на Старую площадь. Я оказался в приемной К.Т.Мазурова, Члена Политбюро, секретаря ЦК КПСС! Мне уже доводилось бывать в кабинетах высокого начальства. Но такого ранга! Выше был только сам генсек Леонид Брежнев.

Кирилл Трофимович встретил меня наилюбезнейшим образом. Как умели встречать советские партийные бонзы людей, которые им были нужны. Улыбчивый, общительный. Он объявил мне, что 17 марта 1977 года состоялось постановление Секретариата ЦК КПСС о создании в городе Биробиджане ЕАО филармонии, а на ее базе Камерного еврейского музыкального театра. И от души поздравил. В то время Мазуров ведал в Политбюро ЦК КПСС советской культурой, и потому я не удивился, что он заговорил о моих постановках у Гончарова, Завадского, в Таллинне. Разумеется, я понимал, что он о них и знать не знает, что его подготовили к разговору со мной помощники.

Кирилл Трофимович, человек умный и в меру образованный, опытный политик, беседу со мной вел неспешно. Как бы невзначай, очень деликатно интересовался отдельными моментами моей биографии. Посетовал, что меня вынудили уйти из Большого балета:

- Жизнь не всегда складывается так, как предполагаешь. Мне тоже порядком досталось, - тяжело вздохнул он. И уже бодрым голосом человека, уверенного в себе, заключил: - Но таких людей, как мы с вами, Юрий Борисович, не согнешь! Наметили цель - идем к ней!

"Знакомится, проверяет, гипнотизирует. - Констатировал я мысленно. - Но я и сам умею это - гипнотизировать. И хватит вешать мне лапшу на уши! Давайте-ка о деле, о театре:".

И Мазуров, словно повинуясь мне, заговорил сухим деловым тоном:

- Мы в ЦК внимательно обсудили предложения Алексея Клементьевича Черного о еврейском театре. Знаем, что инициировали их вы. Как видите, мы согласились. Очень скрупулезно рассматривали вашу, Юрий Борисович, кандидатуру на должность директора и главного режиссера. И решили (недостатки есть у каждого) предложить ее вам. Но прежде, чем согласиться, вы должны понять две принципиально важные вещи. Мы, безусловно, уважаем ваши национальные чувства и намерения сделать что-то полезное для еврейского народа, но вы никогда, ни-ког-да! не должны забывать, что советские евреи - неотъемлемая часть советского народа, который не приемлет сионизма. Категорически! Малейшая попытка отойти от этой истины, и мы распрощаемся.

Мазуров вышел из-за стола и принялся расхаживать по своему огромному кабинету. То, что он говорил мне сейчас, видимо, давалось ему с трудом. Он подбирал фразы, слова, чтобы донести до меня нечто очень важное, не сказав при этом лишнего.

- Должен заметить, Юрий Борисович, ваше предложение о новом еврейском театре в СССР как нельзя вовремя. Более того, оно соответствует интересам партии. Поймите правильно, - Мазуров приостановился и уставился на меня ледяным чекистским взглядом, от которого мне сделалось не по себе, - международный империализм и сионизм обвиняют нас в государственном антисемитизме. И за это наказывают нашу страну экономическими санкциями. Они тормозят развитие нашей страны. Антисемитизм бытовой, - да, существует. В той же мере, что и в других странах. Но - государственный?! Открытие еврейского театра станет убедительным аргументом для опровержения этой клеветы. Мазуров умолк. В тягостной тишине слышно было, как неудержимо стремится вперед секундная стрелка на золоченом циферблате напольных, красного дерева, часов.

Мазуров лукавил. И знал, что я это лукавство отлично понимаю. Думается, он ненавидел меня в тот момент. Но я был нужен. Очень нужен. И потому, вернувшись за стол, он умело спрятал свои эмоции, его лицо вновь стало доброжелательным и приветливым:

- Итак, Юрий Борисович, работаем вместе?

- Работаем, - с готовностью ответил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить: "но не вместе".

- Вот и лады! - облегченно вздохнул Мазуров. - Честно говоря, я опасался, что вы окажетесь твердолобым и не поймете нас.

Он поднялся, давая понять, что беседа окончена. И, проводив до дверей, подал руку прощаясь:

- Придется вам, Юрий Борисович, нелегко. Найдутся люди, которые станут лепить вам всякие ярлыки. Не обращайте внимания. Делайте свое дело. А мы поможем. - Мазуров достал из кармана пиджака часы и протянул их мне: - На память о нашем знакомстве. Они с двойным циферблатом: на одном время биробиджанское, на другом - московское. По московскому и сверяйте свои дела. В приемной меня уже ждал помощник Мазурова - молодой, педантичный, с тщательно причесанными на пробор волосами. Фамилия его мне не запомнилась, а звали, если не ошибаюсь, Павел Андреевич. Он пригласил меня в свой кабинет и долго, занудно читал лекцию с позиций "марксистско-ленинской философии" о сионизме и истоках антисемитизма. Естественно, я не слушал его, целиком поглощенный мыслями об истинных намерениях партийных руководителей в "идеологическом мероприятии" под кодовым названием "еврейский театр". Пытался оценить отведенную мне роль. Очнулся, лишь когда партийный функционер начал давать указания о репертуаре театра:

- Мы рекомендовали бы вам свои спектакли сделать музыкальными. С национальными песнями, танцами. Использовать исторические легенды. Короче, совершенно не обязательно поднимать и решать на сцене современные проблемы еврейского народа.

"Ну и лапоть! - Посмеивался я в душе над собеседником. - Назови мне "историческую легенду", которую нельзя было бы связать с современностью".

Я поблагодарил Павла Андреевича за совет. Он продиктовал мне номер своего прямого телефона и просил звонить не стесняясь, едва потребуется его помощь.

Вернувшись домой, я тут же позвонил в Хабаровск Черному. На вопрос секретарши, как доложить, произнес с апломбом свой полный официальный титул: главный режиссер и так далее: Соединили мгновенно. Алексей Клементьевич поздравил меня. Разумеется, он уже в курсе дела. Со мной на "ты". Ведь я теперь "свой"!

- Действуй, Юра! В средствах не стесняйся. Помогу.

Позвонил Шапиро.

- Здорово у нас с тобой, Юра, получилось, - обрадовался Лев Борисович.

Даже совестно стало, что поначалу я, изображая Хлестакова, охмурял этого высокопорядочного и доброго человека. Но иного выхода у меня, честное слово, не было.

Какое-то время я пребывал в состоянии эйфории: добился-таки своего - еврейскому театру быть! И я - его главный режиссер и директор. По вопросам приобретения книги обращаться по телефону 212-05-69 с 11:00 до 19:00, кроме выходных.