Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  Реабилитация «

Реабилитация

Лариса Белая

Сначала необходимая справка – из-за возможных неверных домыслов. Скончавшаяся в 2004 году (в год выхода её главной книги, научной сенсации) моя однофамилица Галина Андреевна Белая, учёный-филолог с мировым именем, сказала новое слово о знаменитом русском поэте Андрее Белом, как о других, в своих статьях и книгах по отечественной литературе.

А отцом её был Андрей Петрович Белый. Учёный-химик. Уроженец многодетной семьи на Украине. Стихи он писал на родной украинской мове. До прихода в науку он несколько раз оставлял свой преуспевающий цех, чтоб вытянуть «горящий», серьёзно при этом рискуя в случае неудачи. Исключался, по доносу, из партии. Опекал, учил – спасал от волчьей жизни малолетнюю шпану. Знал мировую поэзию и природу. Птиц – по голосам.

Родным языком матери был еврейский. Она, Анна Борисовна Цфасман, тоже родилась в многодетной семье на Украине. В 1918-м, в одночасье, её семья уменьшилась почти вдвое. Погромщики убили родителей и «мизинчика» на руках матери. У маленькой Ани была прострелена щека и рука. Вуз Анна Борисовна окончила тот же, что и муж, работала всю жизнь, а подняли четверых детей – Галина была старшей.

Жизнь в многодетной семье сформировала потребность быть среди множества людей. Она делала всё, чтобы её дом всегда был открыт друзьям детей. На праздники, в дни рождения, дни защит диссертаций за общим столом собиралось до сорока человек. Всего поразительнее «в аспекте ментальности» были поездки на юг. Везла в 1951–1955 годах к морю и солнцу не только своих четверых детей – не меньше половины студенческой группы старшей дочери. Отправлялись не в Сочи или Сухуми – в деревеньки типа Келасури или Гантиади. С удобствами – никакими. С перевозкой на себе всего – от полотенец до сахара и круп. Готовила на всех сама.

В аспекте ментальности

Пройдёт полвека, и аспект материнской ментальности применительно к потомству, не только родному, отметит профессор Е.И. Орлова, говоря о своем менторе, Галине Андреевне Белой. «Как она относилась к своим ученикам, знаю по себе. Кандидатскую мою диссертацию она прочла за один день. Отложив все другие дела». «Но я же знаю, что тебе этого хотелось, деточка». (Я, конечно, ничего такого не говорила и никогда бы не сказала».) Так бывало всегда. Так было и в тот день, когда уже смертельно больная… она пришла на вторую мою защиту. Накануне договорились: мы её не ждём, она будет вести себя разумно». «Но разве ты могла хоть на минуту допустить, что я останусь дома в такой день?» (Жить ей оставалось четыре месяца)».

…В Институте мировой литературы в 60-х годах Галина Андреевна работала в одном отделе, советском, с Андреем Синявским. Дружила с ним. А когда Синявского и Даниэля арестовали и ИМЛИ оказался в центре событий, когда началась вакханалия осуждений этих «перевёртышей», ждали осуждений и от имлийцев. От неё, кажется, даже требовали публичного осуждения. Не дождались. Хватило мужества противостоять. При том что в стране ещё была инерция страха со сталинских времён, когда за такое можно было поплатиться не только увольнением – арестом и гибелью.

На журфаке МГУ Галина Андреевна появилась в середине 70-х. Свой курс по литературе 20-х годов построила на только что законченной докторской диссертации. И сразу «факультет стал другим даже на том блистательном фоне, который представляли ведущие лекторы: Дитмар Эльяшевич Розенталь, Эдуард Григорьевич Бабаев, Анатолий Георгиевич Бочаров». Она создала научную школу, и «образ её мысли… давал представление о том, как можно и нужно работать». Погружение, с её приходом, в современную филологию обернулось тем, что «с тех пор не одно поколение критиков и литературоведов сформировалось на журфаке».

Впрочем, не обошлось без драматической вехи в новые времена. Когда перестройка привела в институты рыночно ориентированную молодёжь, когда на факультете появился новый тип студента, воспринимающего филологию как необязательный культурный «аппендикс», она решила, что если это продолжится, уйдёт из университета. Потом, правда, убедилась, что «гуманитарное образование не противоречит принципу прагматизма». Из МГУ ушла, только когда руководство Российского государственного гуманитарного университета предложило ей организовать в нём историко-филологический факультет. Организовала и возглавила. В последние свои времена была директором Института истории и филологии РГГУ.

На пути к «Дон Кихотам…»

Упомянутая главная её книга «Дон Кихоты революции – опыт побед и поражений» (М., 2004) – разговор об отечественной словесности и культуре. Смотр русской литературы, критики и эстетики с 20-х годов прошлого века в разных их категориях – от «революционно-романтической» до «революционно-казарменной».

Любопытна судьба книги. Она перекликается с судьбой её главного героя – группы «Перевал». Писатели и критики этого литературного содружества были своеобразным явлением послеоктябрьской литературы. Как правило, перевальцы погибали в сталинских застенках. Но хотя разгромленная в 20–30-х годах, вычеркнутая из литературы группа была впоследствии реабилитирована, ей продолжали выдвигать политические обвинения.

В 60-х годах Г. Белая увидела практически неизвестный или прочно забытый «Перевал» как романтиков революции, тем не менее относившихся к литературе «не как к идеологии, а как к искусству слова». В новые времена группа была по-особому актуализирована. И стало ясно, что прежде всего необходимо реабилитировать в нашей культуре перевальских критиков, выступивших в постреволюционную пору в защиту искусства от невежества и агрессивного бескультурья. Но написанная ею в 1968 году книга об эстетических концепциях «Перевала» издателя нашла лишь в 1985-м. Издательство МГУ набрало книгу на гектографе. И… рецензия на неё была зарублена на корню, в корректуре – сановно-партийным академиком, всё повторявшим: «перевальцы – меньшевики и интуитивисты». В ответ автор решает… продолжить и развить своё исследование. В её новой книге герои – не только перевальские критики, но и поддержанные ими писатели – в динамике их развития. Многие остались не известны читателю, их сторонилась официозная критика, иных – до 70-х – 80-х годов.

И ещё много воды утечёт. Завершится «жизненная фаза советской культуры: это не могло не изменить оптику исследователя. Взгляд на революцию стал жёстче. Он менялся радикально».

Потом, с открытием всех архивов и появлением новых публикаций, обнажились более глубокие пласты литературных боёв, отзывающихся на революционную реальность. Которая в своё время и позже была «ещё не опознана сознанием и не оценена поступком… была неизведанной, непонятной. Шло глубинное расподобление жизни и культуры». Если до 1917 года «казарменная» ревкультура имела малый удельный вес, то после эта подменная культура стала оттеснять подлинную, её классические нормы, заменяя их нормами с идеологической, сфабрикованной загрузкой. Коллектив, поставленный над человеком, отношение к писателю как к исполнителю соцзаказа – этот идеологический вектор официальной критики был против перевальцев, сосредоточенных на свободе творчества. Они не были ни меньшевиками, ни интуитивистами – были опасны своими установками на такие ценности, как внутренний мир художника, органичность искусства и органическое видение мира. В пору, когда «фикции и версии» начали пронизывать советскую жизнь, когда заработала «лаборатория выработки тоталитарной культуры», критики-перевальцы первыми заметили подмену понятий. И до конца своих дней дезавуировали понимание литературы как идеологии. Отстаивали ценности культуры – русской классической, равно как и общечеловеческой.

«Сегодня становится ясно, что главный спор шёл не вокруг репутаций писателей (хоть он имел место), и не вокруг книг, и даже не вокруг идеологических проблем – он развёртывался вокруг ценностных, ментальных понятий». Это глубоко отразила книга «Дон Кихоты революции – опыт побед и поражений».

Вне «толпы, рабски управляемой…»

Начинался этот труд в контексте шестидесятнического литературного процесса, который заострял интерес к «унесённым ветром». В эту пору стало актуальным пушкинское: «Критика – наука… Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений. Не говорю о беспристрастии – кто в критике руководствуется чем то ни было, кроме чистой любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корытными побуждениями. Где нет любви к искусству, там нет критики. Хотите ли быть знатоком в художествах? – говорит Винкельман. – Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях».

В 60-х и позже Галина Андреевна ведёт свой многолетний семинар «Возвращённая литература», печатается в монографиях, книгах по истории литературы и других научных изданиях, энциклопедиях, научной и периодической печати, выступает на конференциях. Совсем ещё молодым научным сотрудником, в 1961-м, она публикует статью об Эренбурге. Во время войны печатавшийся почти ежедневно в нашей и зарубежной прессе, Эренбург снискал репутацию символа антифашизма. Но вскоре после Победы в его адрес раздался окрик шефа пропаганды и агитации – появилась публикация «Товарищ Эренбург упрощает». Это помнилось. И теперь хватало опасающихся «будить лихо». Но в толстом литературно-художественном журнале появилась статья Г. Белой об авторе «Оттепели» и «оттепельном» провозвестнике Эренбурге. Публикация была воспринята, вспоминает её коллега профессор Ю. Манн «как акт справедливости по отношению к любимому писателю и одно из проявлений «шестидесятничества»… Говорили, что статья понравилась самому Эренбургу, приславшему её автору тёплое письмо.

Современники открывали Шукшина. И мир его героев с их органикой осмысливался глубже сквозь исследовательскую призму: разговор критика Г. Белой о его творчестве. «Основой повествования в рассказах Шукшина является язык героя, скрытая в его слове самохарактеристика, воспроизводящая тип мышления и строй чувств персонажа. Широко используя возможности, заложенные в слове героя, Шукшин творчески развивает традицию зощенковского сатирического сказа».

Из-под её пера вышел целый свод работ, связанных с книгами Бабеля, Леонова, Эренбурга, Симонова, Астафьева, Окуджавы, Трифонова, писателей Грузии, Прибалтики, она опубликовала блестящую аналитику военной литературы, региональной литературно-художественной периодики. Среди её фундаментальных исследований ряд трудов, внесших весомый вклад в теорию и историю литературы.

…В очень послеоттепельном 1970-м журнал «Звезда» публикует её статью «О современной критике. Споры и размышления». Академически структурированная, с подтекстом насчёт партийно-идеологической узды и блеском сложных стилистических фигур, со скрупулёзной доказательностью она была воспринята, полагаю, всеми вдумчивыми читателями. Автор подхватывала обстреливаемое знамя 60-х, укрепившееся необратимо, но… «Писатели ввели в обиход искусства новые художественные типы, подчеркнули реальность и значимость многих, прежде не освоенных сторон жизни, обогатили читателя эмоционально – критика же «судит» литературу за «слабость решений и ответов» и нетерпеливо спрашивает: а дальше?» Понимай так, как сказал бы Слуцкий: мы ещё сраженье только выиграли, мы ещё не выиграли войну.

Как бы то ни было, в луче анализа был весь спектр критического процесса в закрытом обществе. От критики охранительной до работающей «с нарастающей масштабностью критического видения». При этом обозначились высшие ориентиры. «Но диалог критики с обществом возможен, видимо, только тогда, когда критика говорит с обществом о самом главном, когда существует между ними единое поле напряжения и когда критика ставит вопросы, которые самим обществом ещё не осознаны или осознаны смутно, приблизительно, неточно… Необходим масштаб измерений, где категория «общество» была бы на равных правах с категорией «личность». Определённо, во всеоружии знаний того, что было, что происходит и какие идут споры сегодня, прочерчивался вектор критической мысли – в полном согласии с классическими принципами мировой культуры. Без оглядки на «узду». Но, между прочим, с такой вот пронзительной аллюзией в пору недосказанностей и ложных табу: «Неразвитость психологизма в русской литературе XI–XIII веков, считает Д.С. Лихачёв, отнюдь не означала, что люди того времени не интересовались психологией». Он констатировал: «писатели не потому избегали описывать человеческую психологию, что не понимали её, а потому, что это не вызывалось теми задачами, которые они перед собой ставили». Задачи диктовал воздух российской средневековой эпохи. «Несложность внутренней жизни героев, при которой «надо всем преобладает жест, поступок, официальная точка зрения предопределялась априорностью задач, и стихия морализующего проповедничества более соответствовала их решению, нежели анализ внутреннего мира человека».

Воскрешение. Воронский. Лежнев, Горбов…

Воссоздавая противостояние критиков-перевальцев «лаборантам» тоталитарной культуры, исследовательница поражения в той борьбе определяет жёстко. Может, перегибая палку. Прямо называет нарастающий терроризм меньшей опасностью, чем «последствия изменений в культурной парадигме». Агрессивное отрицание общечеловеческих ценностей, ориентация на рыночную мораль – это ведь тоже из моделей вульгарно-материалистических. Пусть и отличаются её словесные одежды от «риторики марксистско-ленинского прагматизма». Упрощаются, наиболее грубо, художественные и эстетические критерии. «Капитуляция перед массовой культурой поразительно похожа на организованное упрощение культуры, которое было девизом и плебейской, и элитарной критики 20-х годов».

Споры перевальцев с РАППом, Пролеткультом… или вокруг основополагающих понятий, в том числе таких животрепещущих, как назначение искусства и таинство творческого акта, отличие художественно-образного познания мира от рационально-логического, что обеспечивает художественному произведению жизнь во времени… «Решение этих вопросов массовой революционной критикой 20-х годов (Е. Ермилов, А. Фадеев, Л. Авербах, А. Селивановский и др.) сегодня почти не представляет интереса в силу их невежественности и приоритета политических интересов перед художественными».

Но важно сегодня заново перечесть работы других критиков – людей образованных, профессиональных, тоже ангажированных идеями революции, но при этом понимающих «специфику искусства как особого рода человеческую деятельность… Культура была их экзистенциальной болью».

Передовым отрядом этой критики были перевальцы Воронский, Лежнев, Горбов.
В шестисотстраничных «Дон Кихотах…» с солидным справочным аппаратом рассмотрены все критические светотени вокруг литературных имён. В том числе писателей, пользующихся мировой известностью, и тогда, в 20-х – 30-х, «обстреливаемых» и сокрушаемых, бывших вожделенной мишенью и объектом защиты. Но всегда ли линия защиты перевальцами истинно ценностей в литературе была всесторонней, своевременной, безошибочной? И как обстояло дело с данью вульгарной социологии? Увы… При многих определённо бесценных по точности прогнозах и оценках бывал «звук неверный». Автор «Дон Кихотов…» и тут, в работе над ошибками, как в целом, тщательно разбирает вопросы. Нам явлено, как прошли перевальцы мимо растерзания Платонова. Как Воронский не взял под крыло роман «Мы» Замятина, оценив по достоинству, но не вполне эту великую сатиру. Александр Константинович Воронский (1884–1938) стоял у истоков «Перевала». Его, как и всех перевальцев, вера в революцию была сильнее фактов, «держалась на революционном фанатизме». Как бы то ни было, его работы «важно сегодня заново перечесть». Среди них «Искусство и жизнь», «Литературные типы», «Литературные записи», «Литературные портреты», «Искусство видеть мир», «Мистер Бритлинг пьёт чашу до дна…»

Лежнев (Абрам Зеликович Горелик, 1893–1938). Считаю, сегодня «важно заново перечесть» не только его литературоведческие труды, но и очерковую книгу – результат поездок по Белоруссии – «Деревянный ключ». О белорусском еврействе в эпоху индустриализации. Этот национально окрашенный производственный мир – с героикой соцсоревнований, новаторами и несознательными, собраниями, ударными вахтами… – воспринимаешь с интересом, со смешанным иронически-горделивым чувством и ощущением цепко схваченной правды советской жизни.

В 1987 году «Советский писатель» издал книгу статей А. Лежнева «О литературе». Переиздали ещё раньше его книгу «Проза Пушкина». А его книга «Два поэта. Гейне. Тютчев» (1934) канула в лету. Годами не выдавали её в главной библиотеке страны, РГБ (б. Ленинке), не выдают и по сей день. «Заштабелирована». В других библиотеках не встречала. Отсутствует у букинистов. И – дай Бог мне ошибаться – не переиздавалась у нас.

«Лучший полемист двадцатых…», как называли Лежнева, первым написал о художественных открытиях Пастернака. Его перу принадлежит проницательный анализ творчества Горького, Сельвинского, Фадеева, Багрицкого, Гладкова, Олеши, Вс. Иванова, Сейфуллиной, Бабеля, Уткина, Леонова…

Вообще диапазон имён, попадавших в поле внимания критиков-перевальцев, был широк чрезвычайно. Кроме названных, в нём были Пильняк, Зощенко, Замятин, поэты и прозаики «Кузницы», а также числившиеся по ведомству крестьянской литературы – Есенин, Клычков, Вольнов, Орешин, Чапыгин, а также поэты революционные – Бедный, Тихонов, и «старые» писатели – Вересаев, Короленко. Были входившие в литературу в первые годы революции Ю. Либединский, И. Катаев…

В разных по складу и мировоззрению авторах перевальцы видели выражение новых смыслов и новых художественных форм. При этом в статьях Воронского, Лежнева, Горбова было много отсылок к классикам. Особенно к Л. Толстому, Флоберу, Гоголю, Достоевскому. В поисках «неореализма» Воронский пришёл к исследованию творчества А. Белого – и ракурс его анализа был таким же, как в статье Воронского «Марсель Пруст».

К концу 20-х годов перевальцы всё больше писали о новых молодых голосах – о революционной романтике Э. Багрицкого и М. Голодного, М. Светлова и И. Уткина, о только что вступивших в литературу В. Гроссмане, Б. Левине, О. Колдунове, Л. Соловьёве. Единственные из литературных критиков 20-х годов критики «Перевала» задавались вопросами о природе искусства, о философии художественного творчества. И шли наперекор официальной критике, расценивая состояние революционной литературы «как перманентный кризис и пытались преодолеть его, погружая новых писателей в проблемы эстетики». Это отражено в статьях: Воронского «Искусство видеть мир» и др., Лежнева «Мастерство и творчество», «Разговор в сердцах», «Художник и комментатор».

И, видимо, логично, что одновременно они «уходили в историю» – вспомним книги Лежнева. А Воронский писал о Гоголе, Горбов написал интересную книгу «Жизнь и творчество Беранже».

Дмитрий Александрович Горбов (1894–1967) остаётся забытым. Отголоском перевальского разгрома в 20-х – 30-х звучит строка в «оттепельную» пору на страницах «Краткой литературной энциклопедии»: «В своих суждениях об искусстве отдал дань идеализму». А среди «старых грехов»: «…Недооценивает классовый характер искусства (порой прямо отрицает). По мере обострения классовой борьбы на литературном фронте и наступления боевой марксисткой критики против писателей буржуазного и специфически мелкобуржуазного направления Горбов сочинил особую теорию самооценки искусства как такового, независимо от его классового содержания в статье «Поиски Галатеи». Он практически вычеркнут из литературы, хоть его реализованное – лишь вершина айсберга. В его архивах остались материалы неизданной книги статей (о Есенине, Брюсове, новеллах Л. Толстого, Пушкине в эпоху культурной революции, Пришвине-очеркисте, Новикове-Прибое, Пастернаке)...

«Дон-Кихоты…» Галины Белой – книга, воскрешающая память и первопроходческая. Но предтечи, в определенном смысле, были. И автор им воздаёт. Из работ последних лет необходимо назвать фундаментальную книгу Е. Динерштейна «А.К. Воронский: В поисках живой воды» (2001). А из самых ранних – книгу чешских учёных М. Дрозды и М. Гралы «Dvacata leta sovetske kritiky» (1968). Она вышла в Праге. Был канун разгрома советскими властями чешской революции, проходившей под лозунгом «За социализм с человеческим лицом». Книга была вычеркнута из произведений культуры. До СССР почти не дошла. М. Дрозда был изгнан из университета и навсегда отлучён от научной и университетской деятельности.

О «Перевале» эти авторы писали, что на фоне «характерной для 20-х годов групповщины «Перевал» представлял собою антисектантскую, лишённую строгих идеологических и формальных правил группу, стремящуюся к широте взглядов, осознанию преемственности. Он создавался как модель «нормальной» литературной жизни. Но судьба его трагическая».



малки погода . Выбрать с удовольствием Рн-метры помогут тут Вам.
Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.